Информационный сайт
политических комментариев
вКонтакте Facebook Twitter Rss лента
Ближний Восток Украина Франция Россия США Кавказ
Комментарии Аналитика Экспертиза Интервью Бизнес Выборы Колонка экономиста Видео ЦПТ в других СМИ Новости ЦПТ

Выборы

Пандемия коронавируса приостановила избирательную кампанию в Демократической партии США. Уже не состоялись два раунда мартовских праймериз (в Огайо и Джорджии), еще девять штатов перенесли их с апреля-мая на июнь. Тем не менее, фаворит в Демократическом лагере определился достаточно уверенно: Джо Байден после трех мартовских супервторников имеет 1210 мандатов делегатов партийного съезда, который соберется в июле (если коронавирус не помешает) в Милуоки, чтобы назвать имя своего кандидата в президенты США. У Берни Сандерса на 309 мандатов меньше, и, если не произойдет чего-то чрезвычайного, не сможет догнать Байдена.

Бизнес

21 мая РБК получил иск от компании «Роснефть» с требованием взыскать 43 млрд руб. в качестве репутационного вреда. Поводом стал заголовок статьи о том, что ЧОП «РН-Охрана-Рязань», принадлежащий госкомпании «Росзарубежнефть», получил долю в Национальном нефтяном консорциуме (ННК), которому принадлежат активы в Венесуэле. «Роснефть» утверждает, что издание спровоцировало «волну дезинформации» в СМИ, которая нанесла ей существенный материальный ущерб.

Интервью

Текстовая расшифровка беседы Школы гражданского просвещения с президентом Центра политических технологий Борисом Макаренко на тему «Мы выбираем, нас выбирают - как это часто не совпадает».

Колонка экономиста

Видео

Экспертиза

06.09.2016 | Сергей Маркедонов

Чечня: начало постсоветской истории

Джохар Дудаев6 сентября 1991 года началась постсоветская история Чечни. В этот день четверть века назад в республике произошла смена власти. Из рук Верховного Совета Чечено-Ингушской Республики она перешла к Общенациональному Конгрессу Чеченского народа (ОКЧН). Это событие на долгие годы предопределило не только политику Российского государства на Северном Кавказе, но и восприятие этого сложного региона, как внутри, так и за пределами РФ.

Многие авторы в США и странах ЕС до сих пор воспринимают северокавказские проблемы через «чеченские очки». Например, в апреле 2013 года после теракта во время бостонского марафона известный политический аналитик и консультант Ян Бреммер написал: «Путин сегодня вечером звонил Обаме. Попытка использовать события в Бостоне для легитимации российской войны в Чечне». И это при том, что активные военные действия (в формате российские военные подразделения против сепаратистов) в республике завершились еще в начале 2000-х годов, а по количеству терактов она на тот момент уже не первый год уступала ведущие позиции соседним республикам. Забегая вперед, скажем, что лишь в четвертом квартале 2014 года Чечня опередила Дагестан по числу жертв вооруженного насилия. Но в 2015 году по данным не российских силовых структур, а интернет-проекта «Кавказский узел» (нередко выступающего с критической оценкой российской политики), количество инцидентов в республике (по сравнению с предыдущим годом) снизилось на 70%, а пострадавших в них - на 81%.

Впрочем, тема Чечни регулярно всплывает и во время конференций и «круглых столов», когда обсуждается внешняя политика России. И, как правило, выдвигается следующий аргумент: Москва не должна излишне усердствовать в Донбассе или на Ближнем Востоке, имея в своем составе турбулентный северокавказский регион, и в особенности Чечню (хотя проблемы этой республики являются лишь частью более сложных процессов формирования российской политической нации и государственного проекта).

В этой связи обращение к событиям двадцатипятилетней давности - это не просто очередной юбилейный повод. Чрезвычайно важно содержательное рассмотрение феномена Чечни и всего Северного Кавказа в составе нынешней России.

Смена власти в тогдашней Чечено-Ингушетии вовсе не походила на бархатные революции в Центральной и Восточной Европе и даже на «краснопресненский майдан» в Москве. Ахмар Завгаев (брат последнего первого секретаря Чечено-Ингушского обкома КПСС и впоследствии депутат Государственной Думы России), очевидец тех событий, назвал 6 сентября 1991 года «днем бандитизма, терроризма и произвола». Тогда на Дом политпросвещения, где проходило совместное заседание депутатов советов Чечено-Ингушетии всех уровней, боевиками ОКЧН было совершено нападение. Более 40 депутатов были жестоко избиты, а председатель городского совета Грозного (одновременно первый секретарь грозненского горкома КПСС) Виталий Куценко был убит. Лидеры ОКЧН объявили о переходе власти в республике в их руки. По мнению Ахмара Завгаева, эта акция была своеобразным тестом, проверкой реакции Москвы.

Но в российской столице сентябрьские события в Грозном воспринимали по-иному. Тогдашний исполняющий обязанности председателя Верховного Совета России (в недавнем прошлом герой Белого дома) Руслан Хасбулатов охарактеризовал действия ОКЧН как «народное восстание против партийно-бюрократической диктатуры». Из Белого дома в Москве в столицу Чечено-Ингушетии отправилась телеграмма: «Дорогие земляки, с удовлетворением узнал об отставке председателя ВС республики (об эксцессах этой отставки Руслан Имранович предпочел умолчать - С.М.). Возникла, наконец, благоприятная политическая ситуация, когда демократические процессы, происходящие в республике, освобождаются от явных и тайных пут уходящей со сцены партийной бюрократии».

В 1991 году союзником Москвы какое-то время считался «демократ» Дудаев («демократом, трезво оценивающим нынешнюю ситуацию в республике» называл неистового Джохара Руслан Хасбулатов). Впрочем, было бы неверно с позиций сегодняшнего дня (то есть с постфактическим знанием и опытом) начать модное ныне обличение «лихих 90-х». Можно, конечно, и справедливо заметить, что повестка дня двадцатипятилетней давности была двухцветной. И любой, кто выступал против власти партийных комитетов, объявлялся демократом, что называется «по умолчанию».

Во многом по схожей матрице тогда выстраивались отношения московских интеллектуалов к ситуации в Таджикистане (где «демо-исламистской» коалиции, выступавшей с критикой номенклатуры, отдавались симпатии и предпочтения), конфликтам в Грузии, Молдове и Нагорном Карабахе. И если Тбилиси и Кишинев рассматривались в этом споре как «демократы», а «сепаратисты» – как поклонники ГКЧП и советского строя, то Степанакерт напротив виделся силой, протестующей против «сталинской национальной политики» и ее открытых и латентных поклонников в азербайджанском ЦК (можно вспомнить основательно подзабытые дискуссии о фигуре второго секретаря Виктора Поляничко). Однако нравится нам это или нет, в те времена (повторю еще раз, без сегодняшних опыта и знаний) палитра была иной. И всё, что шло против партхозномеклатуры, которая пыталась цепляться за «старый мир», к слову сказать, не имея никаких четких представлений о его переустройстве, виделось как сила прогресса. В коммунистическом/антикоммунистическом дискурсе терялись детали и нюансы, такие, как набирающий силу этнический национализм, религиозный радикализм (в Чечне 1991 года он был еще довольно слаб по сравнению с некоторыми республиками Средней Азии).

В 1991 году слова, сказанные известным диссидентом Андреем Амальриком еще в 1969 году в его эссе «Просуществует ли СССР до 1984 года?», оказались актуальными как никогда: «По-видимому, демократическое движение, которому режим постоянными репрессиями не даст окрепнуть, будет не в состоянии взять контроль в свои руки, во всяком случае, на столь долгий срок, чтобы решить стоящие перед страной проблемы. В таком случае неизбежная “дезимперизация” пойдет крайне болезненным путем. Власть перейдет к экстремистским группам и элементам, и страна начнет расползаться на части в обстановке анархии, насилия и крайней национальной вражды».

Думается, что сегодня этот урок не стоит забывать, особенно тем, кто в порыве неприятия вполне реальных язв окружающей действительности начинает делать из перемен фетиш и бороться за изменения не с конкретной целью и стратегическим видением, а просто ради изменений по принципу «пусть горше, но иначе».

Как бы то ни было, а в 1991 году в Чечне «на коне» оказались национал-сепаратисты из ОКЧН. Между тем, чеченский сепаратизм новейшего времени стал ситуативной реакцией на возникший в тогда еще общем союзном государстве вакуум власти. Кто были лидеры сепаратистов начала 1990-х гг.? Советский генерал Джохар Дудаев, делавший блестящую карьеру в рядах вооруженных сил СССР или выросшие в стенах Чечено-Ингушского университета интеллектуалы (учителями которых был профессор Виталий Виноградов, автор концепции «добровольного вхождения Чечни в состав России»).

В отличие от армянского, украинского, прибалтийского или грузинского националистического движения, чеченские ситуативные сепаратисты не имели своих разработанных доктрин, проектов, поддержки из-за рубежа. Сепаратизм в Чечне стал попыткой определить и организовать «свое пространство» в условиях политического хаоса. Показательно даже, что Конституция «первой Ичкерии» (1991-1994 гг.) была творческой переработкой Основного Закона Литвы!

Переоценивать исторические предпосылки якобы «укорененного» чеченского сепаратизма не следует. Чеченцы вовсе не были и не являются «самым неудобным» или «роковым народом», а Чечня - территорией фатально более «проблемной», чем тот же Дагестан, Ингушетия или Тува. В конце концов, многие территории РФ имеют свои исторические «скелеты в шкафу». При желании можно доказать исторические права на отделение казачьих областей от Центра России. Другой вопрос - станет ли это прорывом к демократии и прогрессу, обеспечит ли чьи-то права и свободы?

Сецессия Чечни вовсе не являлась результатом «божественного предопределения». В определенный момент национальная элита республики сделала свой выбор в пользу самостоятельного развития. Как в свое время говорил один из классиков политического сионизма Владимир (Зеев) Жаботинский, «я хочу, чтобы меня бил по морде еврейский полицейский». Однако самостоятельное государство Ичкерия не продемонстрировало политической жизнеспособности. И если что и смогла она обеспечить своим новым подданным, так это то самое «битье по морде». И хорошо бы еще, чтобы таковое было обеспечено полицейским. Именно отсутствие эффективной полиции и администрации, формирование полицентричной власти (то, что Абдул-Хаким Султыгов определил как «федерацию полевых командиров»), а не злые происки Кремля (хотя доброй воли на государственный эксперимент Москва, конечно же, не давала никогда) привели ичкерийский эксперимент к провалу.

Когда сегодня мы дискутируем о возможности реализации сепаратистского проекта, мы должны иметь в виду несколько важных моментов. Государственный эксперимент «Ичкерия» - не отвлеченная реальность. Есть эмпирический опыт государственного строительства. При этом были реализованы две модели госстроительства: в 1991-1994 гг. - светский националистический проект, в 1996-1999 гг. независимая де-факто Чечня строилась с опорой на исламские традиции (шариатские суды, шариатская безопасность, уголовный кодекс, скопированный с Суданского УК). Обе попытки не были удачными ни с социально-экономической точки зрения, ни с точки зрения политической стабильности. Оба раза само чеченское общество раскололось в поиске лучшей модели государственного устройства и защиты собственной идентичности.

С этим связана неадекватность одного устойчивого мифа. «Чеченский кризис» постсоветского периода – это не перманентная борьба русских и чеченцев, Чечни и России. Это также противостояние Дудаева и Городского совета Грозного, Дудаева и Автурханова, Завгаева и сепаратистов, сторонников суфийского ислама и т.н. «ваххабитов». И кровь в Чечне в течение всех 1990-х гг. проливалась не только в столкновениях «федералов» и «боевиков». Свои «внутричеченские» разломы также объективно работали против сепаратистской идеи и сецессии как ее практического инструмента.

В отличие от Абхазии или Нагорного Карабаха, чеченские лидеры не смогли консолидировать народ вокруг идеи самостоятельного государства. Не удалось избежать (также в отличие от абхазского или карабахского казусов) и вооруженного внутреннего противоборства, и внутричеченского «сепаратизма» (так была охарактеризована в начале 1990-х гг. линия Надтеречного района). Отсюда и массовый отъезд чеченцев из Чечни, т.е. из собственного «национального очага», в Россию. Которая, кстати, в течение 1990-х гг. не перестала восприниматься как своя страна. Ичкерия в двух своих изданиях не предоставила своим непризнанным гражданам ни возможностей для карьерного роста, ни понятных «правил игры», ни внутриполитической стабильности.

Важнейшей предпосылкой того, что сепаратизм в Чечне в ближайшее время не будет востребован, является неудача государственного строительства по-ичкерийски. Второй предпосылкой, делающей проблематичным сепаратистский проект, является военно-политическая невозможность победы над РФ. Как бы ни была слаба ядерная сверхдержава сегодня, лобового военного столкновения гипотетические сепаратистские структуры не выдержат, как не выдерживали их в течение 1990-х годов. Главные проблемы для России в Чечне начинались не только и не столько на поле брани, сколько в сфере политики (отсутствие стратегии интеграции республики, неумелые и нескоординированные действия силовиков).

Третьей причиной, по которой сепаратизм не представляется возможным, является высокий уровень демографических потерь, а также миграция населения за пределы республики. В-четвертых, чеченцы, в отличие от абхазов или карабахских армян, привязаны к своему государству-носителю. Чеченские общины есть практически во всех субъектах РФ (начиная от Ставрополья и заканчивая Москвой, Петербургом и Восточной Сибирью), тогда как за пределами Абхазии практически нет абхазов (разве что небольшая группа потомков абхазских махаджиров в Аджарии), а армянские общины в Баку и Гяндже прекратили свое существование.

В-пятых, у чеченского сепаратизма как политического тренда нет влиятельных международных покровителей. Сепаратистский проект весьма негативно воспринимается и в Грузии, и в России (которые сегодня находятся в непростых отношениях), а именно эти два государства окружают территорию Чечни. На сецессию «добро» не готовы дать ни США, ни ЕС. Турция же еще в середине 1990-х гг. «разменяла» с Москвой Чечню на Рабочую партию Курдистана. Даже влиятельные международные структуры, такие как «Организация Исламская конференция», не готовы к тому, чтобы признать Чечню в качестве независимого государства. Образ чеченских сепаратистов как freedom-fighters (популярный на Западе в начале 1990-х годов) весьма поблек после теракта в Беслане. Фактически бесланский теракт стал последним тератом, связанным с «ичкерийским делом». Последующие теракты в Дагестане, КБР и КЧР, Ставропольском крае гораздо в большей степени связаны (и идеологически, и практически) с радикальным исламом (в версии Доку Умарова и его последователей он имел к тому же сильный антиизраильский и антизападный оттенок), а не с националистическим сепаратизмом.

И последнее (по порядку, но не по важности). Нынешняя элита Чечни, выросшая и возмужавшая в условиях поиска собственной идентичности после распада СССР (поиска, отягченного войнами и конфликтами), сделала выбор в пользу альтернативного открытой сецессии нациестроительства. Однако стоит иметь в виду, что это – де-факто проект строительства «национального государства», имеющего особые отношения с Москвой и первым лицом России. Известный российский эксперт Алексей Малашенко назвал данный проект «прагматическим национализмом» (в противовес дудаевскому «романтизму»). Республиканская элита Чечни во главе с Рамзаном Кадыровым апеллирует к «национальному возрождению», претендует на особую роль и особое место внутри РФ. Грозный многие западные авторы рассматривают как тотально закрытое пространство для внешнего влияния. Но эта оценка не вполне верна, вопрос здесь, скорее, о направленности заимствований извне. Минимальное влияние Запада не означает отсутствия влияния с Востока, хотя далеко не всё, что приходит в Чечню и на Северный Кавказ из исламского мира, принимается с восторгом. Всякие покушения на «национальные традиции» (в том числе и на местные особенности исповедания исламской веры) воспринимаются крайне негативно.

«Прагматический национализм» имеет свой ресурс популярности. Именно он смог обеспечить Чечне особую роль внутри России, а для жителей республики – определенные «правила игры» и карьерные возможности. Используя российский ресурс для решения своих политических задач, власти в Грозном очень умело создали представление о стабилизации ситуации в республике. После двух военных кампаний и внутричеченских конфликтов нынешняя ситуация воспринимается если не как абсолютное благо, то как «меньшее из зол». Другой вопрос – насколько долго будет сохраняться нынешняя стабилизация, и с какими новыми вызовами она может столкнуться (начиная от общих для всей России экономических проблем и до появления каких-то новых акторов на Кавказе).

Сергей Маркедонов – доцент кафедры зарубежного регионоведения и внешней политики РГГУ

Версия для печати

Комментарии

Экспертиза

6 декабря 2020 года перешагнув 80 лет, от тяжелой болезни скончался обаятельный человек, выдающийся деятель, блестящий медик онколог, практиковавший до конца жизни, Табаре Васкес.

Комментируя итоги президентских выборов 27 октября 2019 года в Аргентине, когда 60-летний юрист Альберто Фернандес, получив поддержку 49% избирателей, одолел правоцентриста Маурисио Макри, и получил возможность поселиться в Розовом доме, резиденции правительства, мы не могли определиться с профилем новой власти.

В последнее время политическая обстановка в Перу отличатся фантастичной нестабильностью. На минувшей неделе однопалатный парламент - Конгресс республики, насчитывающий 130 депутатов, подавляющим большинством голосов отстранил от должности в виду моральной неспособности выполнять обязанности президента Мартина Вискарру.

Новости ЦПТ

ЦПТ в других СМИ

Мы в социальных сетях
вКонтакте Facebook Twitter
Разработка сайта: http://standarta.net