Информационный сайт
политических комментариев
вКонтакте Facebook Twitter Rss лента
Ближний Восток Украина Франция Россия США Кавказ
Комментарии Аналитика Экспертиза Интервью Бизнес Выборы Колонка экономиста Видео ЦПТ в других СМИ Новости ЦПТ

Выборы

Пандемия коронавируса приостановила избирательную кампанию в Демократической партии США. Уже не состоялись два раунда мартовских праймериз (в Огайо и Джорджии), еще девять штатов перенесли их с апреля-мая на июнь. Тем не менее, фаворит в Демократическом лагере определился достаточно уверенно: Джо Байден после трех мартовских супервторников имеет 1210 мандатов делегатов партийного съезда, который соберется в июле (если коронавирус не помешает) в Милуоки, чтобы назвать имя своего кандидата в президенты США. У Берни Сандерса на 309 мандатов меньше, и, если не произойдет чего-то чрезвычайного, не сможет догнать Байдена.

Бизнес

21 мая РБК получил иск от компании «Роснефть» с требованием взыскать 43 млрд руб. в качестве репутационного вреда. Поводом стал заголовок статьи о том, что ЧОП «РН-Охрана-Рязань», принадлежащий госкомпании «Росзарубежнефть», получил долю в Национальном нефтяном консорциуме (ННК), которому принадлежат активы в Венесуэле. «Роснефть» утверждает, что издание спровоцировало «волну дезинформации» в СМИ, которая нанесла ей существенный материальный ущерб.

Интервью

Текстовая расшифровка беседы Школы гражданского просвещения с президентом Центра политических технологий Борисом Макаренко на тему «Мы выбираем, нас выбирают - как это часто не совпадает».

Колонка экономиста

Видео

Взгляд

09.10.2007 | Юрий Коргунюк

Российские партии и структура общественных конфликтов

Конфигурация партийно-политического пространства дореволюционной России имела вполне классический вид. Здесь, как и в Европе, противостояние консерваторов и либералов (конфликт «монополия–конкуренция») постепенно вытеснялось противостоянием между «цензовыми элементами» и эгалитаристами (конфликт труда и капитала). И точно так же, как в Европе, неявность признаков данного вытеснения обусловливалась ограниченным характером избирательного права. В то время как в численности и организационной мощи быстрее всего прибавляли партии социалистической ориентации – социал-демократы и эсеры (во всяком случае, в период ослабления полицейских репрессий), основная борьба в Госдуме велась между консерваторами и либералами.

Таким образом, если что-то в партийно-политическом пространстве России до 1917 г. и выходило за обычные рамки, так это чрезвычайная развитость левого фланга. Объяснялась эта развитость в первую очередь кумулятивным наложением конфликта между трудом и капиталом и конфликта между городом и деревней, выразившимся в противостоянии крестьян и поместных землевладельцев, традиционно поддерживаемых государством (нося «домодернизационный» характер, это противостояние, тем не менее, имело решающее значение для судеб страны). Если учесть, что в своей массе рабочие были выходцами из крестьянского сословия, то нет ничего удивительного в том, что эти два конфликта, слившись, породили единое противостояние «простого народа» «господам».

Победа в России «социалистической» революции послужила мощным аргументом в пользу марксистской интерпретации исторических взаимосвязей, которая явилась фундаментом для схемы размежевания между левыми и правыми, господствовавшей на протяжении большей части ХХ столетия.Постсоветская многопартийность возникла в условиях, когда марксистская схема уже подрастеряла свою убедительность. К середине 1970-х гг. наёмные работники Западной Европы сплошь и рядом голосовали за «буржуазные» партии, тогда как значительная доля среднего класса – за социалистические. Политическая жизнь перестроечной России внесла ещё бóльшую путаницу в использование понятий «левое» и «правое».

Многолетняя монополия на власть не могла не превратить коммунистов в силу консервативную и даже в чём-то традиционалистскую. Ослабление КПСС – в том числе в силу внутренних противоречий – постепенно вывело на первый план противостояние консерваторов и либералов, т.е. сторонников сохранения монополии и сторонников поощрения конкуренции. Постепенно данное противостояние вышло за пределы партийной верхушки, а затем и самой КПСС.

Дезинтеграция Компартии СССР и эмансипация общества высвободили самые разнообразные течения, в т.ч. и традиционалистские, причём двоякого рода – «красные» и «белые». Первые апеллировали к периоду «расцвета» советского государства – сталинской эпохе, вторые – и вовсе к ценностям дореволюционной России: самодержавию и православию. Однако всё это были маргинальные течения, так и оставшиеся на периферии консервативно-либерального конфликта. В общественном сознании «консерваторы»-коммунисты вполне логично ассоциировались с правыми, тогда как демократы (либералы) – с левыми.

Однако ещё до августа 1991 г. эта схема начала давать сбои. По мере того как нерв общественной жизни от вопросов политической реформы смещался к вопросам реформы экономической, отождествление либералов с левыми, а консерваторов с правыми становилось всё более сомнительным. В рамках господствовавшей почти на всём протяжении ХХ в. модели политического размежевания неотъемлемым атрибутом левых являлась приверженность принципам плановой экономики и государственной собственности на средства производства, в то время как апология рыночной конкуренции, частной собственности и частной инициативы рассматривалась как безусловный признак правизны. В связи с этим демократов всё реже именовали левыми, а консерваторов из руководства КПСС – правыми.Наконец, крах КПСС и всей политической системы, в основе которой лежала монополия одной партии на управление страной, привёл к окончательному перемещению главных баталий в экономическую сферу. Всё вроде бы вернулось на круги своя: коммунистов стали называть левыми, либералов – правыми. Однако в использовании данной классификации по-прежнему ощущалась некая условность; очень часто понятия «левые» и «правые» употреблялись в кавычках, чем как бы подчёркивалось осознание этой условности.

Действительно, в идеологии Компартии РФ явно проступали элементы традиционализма, пусть даже «красного», советского (хотя партийные вожди периодически делали реверансы в сторону «тысячелетней истории России» и демонстрировали почтение перед традиционными конфессиями и церковью). Иначе говоря, КПРФ то и дело прибегала к «правой» риторике. С другой стороны, идеология либеральных партий имела отчётливый прогрессистский оттенок, следовательно, на шкале «традиционализм–прогрессизм» они находились левее центра.

Да и на многих прочих шкалах либералы тяготели к левому краю, а коммунисты – к правому. Например, в вопросах национально-территориального устройства государства коммунисты занимали скорее унитаристскую позицию, тогда как либералы – скорее (кон)федералистскую. В дихотомии «монополия–конкуренция» («порядок–свобода») либералы и подавно склонялись влево – в отличие от коммунистов, смотревших в противоположном направлении. Даже в конфликте между трудом и капиталом либералы не спешили однозначно принимать сторону работодателя, отдавая известную дань «завоеваниям трудящихся» и ратуя не столько за освобождение собственников от обязанностей перед работниками, сколько за ослабление административного контроля над экономикой.

Единственная шкала, на которой позиции либералов были безусловно правыми, а коммунистов – строжайше левыми, – это шкала «рыночный индивидуализм – протекционистский солидаризм», отражающая конфликт налогоплательщиков и бюджетополучателей. Коммунисты выступали за максимальное перераспределение ВВП через бюджет, либералы за минимальное. Причём дальше всех вправо по этой шкале ушёл Союз правых сил (немногочисленные либертарианцы не в счёт – слишком уж они были маргинальны) – здесь он действительно оправдал своё название. Как отметил К.Холодковский, КПРФ и СПС представляют «как бы два противоположных полюса электората»: Союз правых сил «опирается главным образом на “сильные” группировки, обладающие значительными адаптационными ресурсами», в то время как Компартия – «на “слабые”, уязвимые в условиях рыночной трансформации». Остальные же партии, по его словам, ориентируются либо на промежуточные социально-демографические группы («средние возможности, средние доходы»), либо на смешанные.

Последнее замечание относится и к «Яблоку», которое, будучи сторонником уменьшения государственного вмешательства в экономику, в своей программе, а тем более практической деятельности всегда уделяло больше внимания проблемам бюджетополучателей, нежели налогоплательщиков. Но это естественное следствие неоспоримого доминирования бюджетополучателей в политической жизни страны, которое обусловлено как количественным преобладанием первой категории населения над второй, так и тем, что в отличие от налогоплательщиков, по большей части равнодушных к политике, бюджетополучатели исправно ходят на выборы.

Системообразующий характер конфликта «налогоплательщики–бюджетополучатели» – в плане формирования контуров партийно-политического поля современной России – окончательно определился после выборов в Госдуму 2003 г. КПРФ потерпела на них неудачу не в последнюю очередь из-за своей приверженности идеологии, основанной на абсолютизации противоречий между трудом и капиталом. Анахронизм этой идеологии с каждым годом становился всё более очевидным. Конкуренты Компартии в левой части спектра – «Родина», ЛДПР, отчасти «Единая Россия» – требовали не «передачи средств производства под контроль трудящихся», а «справедливого распределения природной ренты». Они выступали от лица не рабочих, а широких масс бюджетополучателей. В принципе, от их же имени выступала и КПРФ, однако при этом она апеллировала к идеологии, не совсем адекватной поставленной задаче. Конкуренты потому переиграли коммунистов, что отказались от балласта советского традиционализма и сосредоточились на моментах, которые только и интересуют бюджетополучателей, претендующих на долю национального дохода не в качестве представителей рабочего класса, а просто как члены общества.

Парламентские выборы 2003 г. обнаружили также, что российский либерализм до сих пор зиждется на весьма зыбком основании: это либерализм идей, а не интересов; слов, а не дел; интеллигенции, а не налогоплательщиков и предпринимателей. Либералам, в первую очередь Союзу правых сил, так и не удалось мобилизовать «буржуазного» избирателя – во многом вследствие собственных просчётов, но главным образом в силу объективных причин. Российский налогоплательщик и бизнесмен по-прежнему политически пассивен и свои проблемы предпочитает решать неполитическими способами – путём уклонения от налогов или подкупа чиновников. Поэтому итоги выборов-2003 и явили пример безоговорочного триумфа политических сил, ориентирующихся на бюджетополучателя. Это, впрочем, отнюдь не ведёт к оттеснению самого конфликта на задний план, а лишь отодвигает на более поздний срок очередную фазу его развития.

Несмотря на относительную политическую неопытость постсоветской России, не исключено, что именно её история даст ключ к решению некоторых вопросов, поставленных теорией партий, – в частности, почему в одних странах партийно-политическая жизнь до крайности идеологизированна, тогда как в других это её качество сведено к минимуму. Россия начала ХХ в. принадлежала к первому типу – накопленных тогда идеологических запасов хватило на несколько десятилетий однопартийного режима. Идеологизированность партийной жизни 1990-х гг. была на порядок ниже, а после выборов-2003 и вовсе резко пошла на убыль; понятно, что в наиболее проигрышном положении оказались именно «идеологические» партии – КПРФ, СПС и «Яблоко».

Исходя из всего этого, можно предположить, что уровень идеологизированности политической жизни зависит в первую очередь от остроты конфликта «традиционализм–прогрессизм», причём не в частной («церковь–государство», «город–деревня»), а в предельно общей форме – как противостояния между сторонниками старого и нового уклада жизни. Интенсификация этого конфликта не только подталкивает партийных идеологов к переосмыслению основ общественного устройства, но и пробуждает интерес к подобного рода абстракциям у значительной части населения.

Показательно в этом плане сравнение Европы и США. В Европе на противостояние между приверженцами «старого порядка» и сторонниками радикальных преобразований, как правило, накладывались конфликты по линиям «консерваторы–либералы», «работодатели–работники» – отсюда высокая степень идеологизированности европейской политики. В Соединённых Штатах конфликт по линии «традиции–прогресс», напротив, почти не проявлялся: этому способствовала открытость и мобильность американского общества, сочетавшаяся с религиозностью подавляющего большинства населения при отсутствии государственной религии. Поэтому в США так и не сложилась влиятельная социалистическая, тем более коммунистическая, партия – в результате конфликт между работодателями и работниками не приобрёл всеобщего характера, оставшись проблемой отдельных групп населения.В России 1990-х общий политический фон задавался противостоянием сторонников либерально-рыночных реформ и адептов советского традиционализма, однако влияние отражавших этот конфликт партий – коммунистических с одной стороны и либеральных с другой – охватывало немногим более трети электората. Остальные избиратели не хотели жить ни надеждами на светлое рыночное завтра, ни ностальгией по светлому социалистическому вчера – их заботило неопределённое сумеречное сегодня. В начале нового столетия население почти совсем утратило интерес к спорам реформистов и антиреформистов – в итоге коммунисты потеряли добрую половину своего электората, а либералы вообще не прошли в Госдуму.

Ещё одна новация партийной жизни, подаренная постсоветской Россией миру, – новый тип внесистемной партии. Обычно под таковой понимается организация, стремящаяся упразднить самоё политическую систему, внутри которой действует. Яркими образчиками подобного рода были в своё время коммунистические и фашистские партии. В современной же России существуют структуры, чья внесистемность заключается в том, что они свободно разгуливают по всему политическому полю, отщипывая по кусочку везде, где удастся. Эти партии не отвергают систему – они на ней паразитируют.Как уже отмечалось выше, контуры партийно-политического пространства современной России очерчиваются конфликтом между налогоплательщиками и бюджетополучателями. Ввиду того, что бюджетополучатели в нашей стране абсолютно доминируют над налогоплательщиками, один из флангов этого пространства вытеснен в тень, а само оно поделено на несколько частей другими конфликтами.

Конфликт по линии «традиции–прогресс» противопоставляет коммунистов и «партию власти», по линии «монополия–конкуренция» – «партию власти» и либералов, которых, в свою очередь, разделяет на два течения конфликт между налогоплательщиками и бюджетополучателями. Наконец, противостояние по линии «центр–периферия» обособляет в отдельную группу националистические организации.Вместе с тем на российском политическом поле обитают субъекты, которые ухитряются совмещать элементы диаметрально противоположных позиций едва ли не в каждом из фундаментальных конфликтов. Подобные партии есть в любой стране, однако в большинстве случаев это недолговечные маргиналы. У нас же они ходят в политических старожилах.

Речь идёт прежде всего о Либерально-демократической партии России. Пожалуй, единственная сфера, где она придерживается строгих взглядов, – это отношения между центром и периферией. Здесь ЛДПР яростно отстаивает унитаризм, т.е. недвусмысленно позиционирует себя как правую партию. В остальных вопросах она не связана никакими предрассудками и в зависимости от аудитории может позволить себе выражать симпатии как к традиционализму (апеллируя к ценностям «русской цивилизации»), так и к прогрессизму (высказываясь в пользу легализации лёгких наркотиков); как к консерватизму (выступая за наделение президента – «верховного правителя» – широчайшими полномочиями), так и к либерализму (декларируя приверженность идеалам демократии). ЛДПР с одинаковой лёгкостью предлагает поддержку и предпринимателям, и работникам; и бюджетополучателям, и налогоплательщикам. Она обещает одновременно и расширить бюджет, и сократить налоги; и национализировать крупные предприятия, и оказать государственную поддержку частному бизнесу. Разумеется, всё это заурядный популизм – такие обещания потому легко и дают, что не собираются их выполнять. И дело тут не столько в самой ЛДПР, сколько в избирателе, выводящем на авансцену российской политики подобные образования.

После парламентских выборов 2003 г. компания «всеядных» вольных стрелков пополнилась избирательным блоком «Родина», который, как и ЛДПР, раздавал обещания и налево, и направо. В том, что говорили идеологи блока, что-то близкое себе могли услышать представители самых разных сегментов электората. Во многом это объяснялось разношёрстностью участников блока. Здесь были и традиционалисты национал-патриотического толка (Партия национального возрождения «Народная воля», Народно-патриотическая партия России), и лейбористы отечественного разлива (Российская партия труда), и социал-патриоты (Социалистическая единая партия России («Духовное наследие»)), и защитники интересов провинции (Партия российских регионов) и много кого ещё. Обычно в таких собраниях каждый дудит в свою дуду, и в итоге выходит полная какофония. Но этому наспех сколоченному ансамблю удалось сыграть на удивление слаженно.

Дальнейшая судьба «Родины» оказалась необычной. В результате серии расколов из блока выбыли почти все его учредители, кроме Партии российских регионов. Переименовавшись в партию «Родина», она неплохо себя показала на региональных выборах 2004–2005 гг., чему в немалой степени способствовал перевод последних на смешанную (пропорционально-мажоритарную) систему. Аналогичных успехов – и примерно по той же причине – добилась также внезапно всплывшая на поверхность Российская партия пенсионеров. Главным инструментом воздействия на избирателя в обоих случаях был популизм, позволявший подавать на одной тарелке взаимоисключающие кушанья – вроде пламенной антибюрократической риторики с гарниром из обещаний усилить государственное вмешательство в экономику.

Перейдя в начале 2005 г. в оппозицию Кремлю, «Родина» и РПП оказались в опале, и это кончилось для них весьма печально. Сперва их заставили сменить руководство, а затем – объединиться с Российской партией жизни. Полученной конструкции – партии «Справедливая Россия: Родина/Пенсионеры/Жизнь» – разрешили критиковать «Единую Россию», но не верховную власть. Наградой за лояльность стало позволение участвовать в выборах в качестве главной оппозиционной организации страны.Особенностью этой «оппозиции» является, однако, то, что СРРПЖ, так же как и «Единая Россия», не стремится к реальному овладению главными властными рычагами, которые в настоящее время находятся в руках беспартийной бюрократии. Но если партии не претендуют на решающую роль в определении государственного курса, они не оправдывают своего назначения. Лишь когда они становятся ведущими субъектами политики, их деятельность приобретает системный характер, а политическая система становится системой партийной.

Юрий Коргунюк – руководитель политологического отдела центра «Индем»Статья представляет собой фрагмент из книги Ю.Коргунюка «Становление партийной системы современной России» (http://www.partinform.ru/spssr.htm)

Версия для печати

Комментарии

Экспертиза

40 лет развития по пути плюралистической демократии сменились авторитарным вектором, когда глава государства получил возможность выдвигаться вновь, спустя 10 лет. После 1998 года политическая система Венесуэлы стала существенно отличаться от остальных стран региона, а позднее это стало еще более заметно.

К этому району земного шара, раскинувшемуся вдоль крупнейшей южноамериканской реки, сравнительно недавно было привлечено пристальное внимание международной общественности - здесь стали гореть девственные леса, по праву считающиеся легкими планеты.

Протесты, захлестнувшие ряд государств латиноамериканского континента, затронули и Колумбию, третью по уровню развития страну региона. Несмотря на явные достижения в экономике, здесь сохранились вопиющее неравенство, чудовищная коррупция и высокий уровень безработицы, проявлялось громкое недовольство. Это стало очевидным 18 ноября минувшего года.

Новости ЦПТ

ЦПТ в других СМИ

Мы в социальных сетях
вКонтакте Facebook Twitter
Разработка сайта: http://standarta.net